Blog

Ноя18

В поисках «Я». Размышления по поводу self

«Существовать – что это означает? Это означает быть вне, sisterex (находиться вне). Все, что находится вовне существует. Все, что находится внутри, не существует. То, что не существует, — притворяется. Притворяется существующим. Этот ничтожный призрачный мирок ломится в двери большого реального мира. Но ключ от дверей в руках у других».
Мишель Турнье.

Что означает слово Я? Что мы имеем в виду, когда используем этот знакомый и все-таки неуловимый термин, порой ускользающий словно мираж? Что это – вещь, процесс или просто чувство? Это что-то, чем мы обладаем или действие, которое совершаем? В каких терминах определяется Я: существительное, глагол или прилагательное? Может, это маленький человечек, который сидит в нас и всем управляет или это некая сущность, эфемерная и размытая, которой нет четкого определения, расположенная в пространстве? Кто,что такое Я? Как я нахожу и проявляю себя? А если переходить на язык гештальт-терапии, что это за понятие self, которым я предстаю в окружающей среде?

Как-то на встрече клуба по гештальт-терапии меня спросили, как переводится с английского языка слово self, есть ли точный перевод? У меня не нашлось однозначного ответа. В английском языке слово self часто является компонентом, входящих в состав сложных существительных, прилагательных, возвратных местоимений. Возвратность местоимения self может означать, что некое действие, направленное мной в среду, возвращается на меня же самого. И тогда где здесь Я?

Подобные рассуждения о собственной природе и бытии волновали умы человечества столь же долго, сколь существует мир и сам человек в нем.И в поиске ответов на эти вопросы, мы привычным образом  обращаемся к  Древней Греции, которая в этом контексте представляет собой фундамент или точку отсчета для начала практически любой дискуссии. Может, нам нравится думать, что древние жили в более простые времена. И эта фантазия поддерживает веру, что классическая эпоха более свободна, чем современная с ее неразберихой, шумом и перегруженностью информацией и потому, более надежна.

Природа Я с точки зрения  древнегреческих философов

Протагор, современник и по ряду вопросов оппонент Сократа и Платона, говорил: «Человек есть мера всех вещей». Это изречение обозначает фокус внимания на традиции «западного гуманизма». Отталкиваясь от этого высказывания, обратимся к вопросу, кем или чем является  тот «человек», которого имели в виду древние, и какую информацию сегодня несет их точка зрения. И сразу, как по учебнику, мысли обращаются к Платону. По утверждению Бертрана Рассела (Russel, 1972) вся последующая философия Западапредставляет собой сноску или комментарии к Платону. Здесь имеется в виду то, что Платон и его личный толкователь Аристотель поведали нам все понятия, с помощью которых можно рационально и надежно исследовать и критиковать любые вопросы и любые ответы. Даже на такие основополагающие, как: Кем мы являемся? Что означает быть конкретным человеком? Как следует жить с самим собой и с другими  в общем для нас мире?

Для Платона быть Я, то есть настоящим человеком, обладающим разумом и некими значимыми внутренними процессами, законным правом голоса  и собственной точкой зрения, само собой означало совершеннолетнего, свободного мужчину, очевидно, владеющего собственностью, «рационального» — и к тому же грека.

(1) Здесь интересные наблюдения, что Платоном в качестве полноценного человека рассматривался именно мужчина. Правда, он допускал возможность участия женщин из высшего класса в политической деятельности. От этой мысли Аристотель позднее приходил в недоумение. Но, опустим гендерные аспекты. В контексте данной статьи они нас не занимают.

В размышлениях Платона и Аристотеля о человеческой природе и опыте мы не встречаем озабоченности идентичностью и опытом Я, бытием человека, как индивидуального Я во взаимоотношениях с другими людьми. Платона прежде всего интересует каким образом эти Я, живя в мире, могут достичь совершенных знаний. Этот вопрос получения надежных и достоверных знаний интересовал Платона больше всего. Знаний, с помощью которых посреди физического и воспринимаемого мира, для которого характерны случайности, ошибки, обманчивые восприятия и (что хуже того) постоянные изменения, организовать жизнь и общественное устройство на соответствующих моральных и политических принципах. (1)

Гордон Уилер (директор Кливлендского института гештальт-терапии) предполагает, что Платон вообще не стал бы использовать слово Я (self), которое как самостоятельное имя существительное, по всей видимости, очень озадачило бы его. Для Платона естественным словом для обозначения  самого важного в человеке была «Душа», в которой есть низшая часть, направленная на познание чувственных предметов, и высшая, разумная часть.Последняя устремлена к познанию истинно сущих «видов»  или «идей». (2) Слово Я (self) как полноправное имя существительное было введено в философский обиход на Западе только по прошествии двух тысяч лет после Платона —  во времена Локка и других мыслителей английского Просвещения.

Это понимание, философия Платона по поводу природы и функционирования Я (self) интересует нас в том плане, как, какими следствиями отразилось его понимание на современную философию и психологию. И здесь в наследии Платона в вопросах природы человека в настоящее время  можно выделить несколько интересных для нас аспектов:

  1. Убеждения о глубокой изоляции индивидуального Я. Именно оно оказывается в самом сердце парадигмы индивидуализма. Много позже после Платона это утверждение было поддержано Кьеркегором и Ницше. Для Сартра степень «самоопределения» была равно  мере его независимости от влияния внешнего мира и взаимоотношения с другими Я.
  2. Отношения никогда не бывают реальными —  по крайней мере, в том абсолютном смысле, в каком являются реальностью Я. Единственные отношения, которые в модели Платона могут считаться реальными, возникают между несовершенной вещью или объектом в этом мире и Идеальной формой этой вещи.
  3. Наш опыт, по крайней мере, большая его часть, имеющая отношение к людям и вещам, находящимся «снаружи», — так же нереален и на самом деле не имеет никакого значения.
  4. Если подвергать сомнениям наш чувственный опыт, то наиболее обманчивой и ненадежной представляется область эмоциональных переживаний. Особенно межличностных чувств и привязанности в отношениях. Ведь ничто не меняется так быстро, как наши чувства, настроения, симпатии и антипатии, эмоциональные реакции на людей.
  5. Если нет опыта, а также межличностных и иных факторов, способных повлиять на реальное Я, то, на самом деле, нет и таких вещей, как обучение и развитие. По Платону, есть только процесс узнавания чего-то, уже присутствующего в нас в качестве архетипа, что следует вывести наружу. (2)

Все эти утверждения относятся к тому, что принято называть парадигмой индивидуализма.

Парадигма индивидуализма

В ходе своего развития эта парадигма объединяла различных мыслителей и движения. За более, чем двухтысячелетнюю историю, ее последователями становились мыслители в каких-то вопросах совершенно не сходные между собой. Например, Платон, Галилей, Фрейд , бихевиористы, Юнг и др. в некоторых сферах отчаянно спорили между собой и во многом расходились во взглядах. Но их объединяло одно важное:  понимание природы индивидуального Я. Иначе говоря, кем именно являются человеческие существа, живущие своей жизнью и обладающие чувственным опытом.

Фундаментальные положения  парадигмы индивидуализма состоят в следующем:

  1. Индивид является первичным по сравнению с отношениями, и в каких-то важных аспектах его существование проходит отдельно от контекста отношений и связей;
  2. Отношения являются вторичными и в каком-то смысле менее реальными, чем вступающие в них индивиды. (1)

На основе такой идеологии индивидуализма формировался подход к терапевтическим отношениям, в которых Я, self, как «личность» или «организм» понимается, как некая сущность, структура, вещь в себе. Self рассматривается в качестве некой инстанции, которая является более или менее стабильной, более или менее накладывается на понятие субъекта. В рамках индивидуалистической парадигмы  психотерапевт должен развивать некое объектное «знание» или, по меньшей мере, верить в то, что таковое возможно, о природе своего клиента. И тогда все его интервенции являются интервенциями эксперта, основанными на знании объекта под названием «Человек».

Мы так подробно останавливаемся на понимании индивидуалистического подхода, видения на понимании Я, self, чтобы сделать достойный акцент на значении того, что привнесли в психотерапию Перлз и Гудман, особенно в вопросе понимания self. Для нас очень привычно понимать self в значении сущности или понятия, которое может значить то же самое, что «субъект», «организм», «личность», «душа». Два с половиной тысячелетия мы приучались мыслить в терминах сущности. Перлз и Гудман осуществили фундаментальный переворот, который поставил их в центр того, что позднее стали называть «постмодернизмом»: они сдвинули с места self, лишили его места, децентрализовали и подчинили его времени.(3) Жан-Мари Робин сравнивает эту «попытку радикализировать переход от индивидуалистического и внутрипсихического подхода к подходу на основе поля и ситуации» с «квантовым скачком» в психотерапии.

Понятие self в гештальт-терапии

Понятие self в гештальт-терапию было введено Полом Гудманом.В своих работах он предпринял попытку наметить путь к новому образу мыслей относительно Я, отходя от картезианского разделения существования на закрытые индивидуальные сознания, которые пытаются управлять миром материальных объектов.

Гудмен предположил, что самым важным в человеческих существах является процесс осознавания. В практической жизни сущность Я является не «вещью» или скрытым аспектом человека, а, скорее, естественным процессом объединения поля опыта (или, точнее говоря, самим процессом построения гештальтов). Поскольку наша природа является активной, постоянно создающей во взаимодействии с окружающей средой осмысленные целостные картины (процесс, который Гудмен называл «контактом»), то нет необходимости разыскивать Я, глубоко запрятанное в потаенных недрах нашего существа. А если это так, то больше нет смысла рассматривать Я, как интегратора всего поля опыта, ибо речь идет не о «добавочной вещи», а о процессе, представляющем собой жизнь. Говоря языком Гудмена и продолжая использовать метафору пространства, self находится на «границе», в том «месте», где часть моего поля опыта, известная мне как Я, соприкасается с другой частью моего поля, воспринимаемой мной снаружи как не-Я. (1)

Гордон Уилер, много занимающийся гештальт-терапией постмодерна и вопросами self, рассуждает о сложности понимания интеграции этих «областейself»- субъективного «внутреннего мира» и той часть поля, которую я вижу «снаружи» — в изоляции друг от друга. Чтобы полноценно жить человеку недостаточно осознавать и высказывать свои потребности, стремления, желания, планы и т.д., все, чтоотносится к «внутреннему» миру. Если нет возможности соединить с «реальным миром» ресурсов, препятствий, а главное – с миром других людей, то есть областью удовлетворения или фрустрации этих желаний и потребностей, то они как-бы теряют смысл.Гордон Уилер приводит пример, когда  обладание лишь первой частью «олицетворяет жалоба, нередко предъявлявшаяся рядом пациентов, прошедших классический психоанализ на ранних стадиях его развития: «Теперь я понимаю себя (то есть свой изолированный внутренний мир), но ничего не изменилось вокруг» (Г. Уилер). То же касается и обратной ситуации, обладанием только хорошо организованного внешнего окружения без отсутствия внутренней жизни. Лишь интеграция двух взаимопроникающих областей опыта, структурирующих друг друга при взаимодействии, является целью или самим процессом жизни и деятельности self. (1) Отделение одного мира от другого является неестественным и представляет собой расстройство self, нарушение его естественной интегративной функции.

Это восприятие или образное размещение self «на границе» (согласно метафоре Гудмана) в качестве высшей точки процесса интеграции обеих областей опыта коренным образом меняет наше понимание отношений с другими Я.

Пол Гудман делает еще шаг вперед, заявляя, чтоself не просто возникает на границе контактирования человека с окружающей средой, выполняя интегративную функцию, оно само и является контактом. То есть, selfесть контакт. Нельзя сказать: «Self существовало прежде; оно обнаружилось, проявилось, выразилось в контакте». На самом деле, self и есть контакт. (4) Очень часто гештальтистское понятие self сводят к понятию организма или одному из его эквивалентов: «я», «субъект», «личность» и т.д. но Перлз и Гудман заявляют: «Self – всего лишь небольшой фактор в глобальном взаимодействии организм/среда. Однако оно играет ключевую роль, которая состоит в развитии и создании значений, благодаря которым мы можем расти».(5)

Жан-Мари Робин, представитель  французской школы гештальт- терапии, поддерживая  взгляды на self Пола Гудмена, развивает их далееи представляет в своих работах концепцию, в которой self предстает мимолетным, схватываемым частично, чем-то, что можно описать лишь глаголом, но не существительным.Для него self в гораздо большей мере состоит из протекания во времени, нежели чего бы то ни было, похожего на пространство. «Гештальт-терапия, — пишет он, — в гораздо большей мере происходит из культуры глагола или наречия, чем из культуры существительного. То, что нас интересует, является не зафиксированными формами…, а формами в движении, формированием форм».(3)

По замечанию Эпштейна, это изменение словаря, который описывал объект, именуемый self, в сторону словаря, который описывал self как продукт постоянно меняющегося социального взаимодействия, требует радикальной перемены в психологии и тем самым – в психотерапии.

Выбор терапевта

Анализируявсе вышеописанное, можно сделать вывод, что, по сути, перед нами два подхода к процессу психотерапии, да взгляда наэтот процесс. В первомself предстает в виде сущности или понятия, которое может значить тоже самое, что «субъект», «организм», «личность», «душа». И для нас очень привычно мыслить в терминах сущностей. В этом больше структуры, меньше пространство неопределенности, больше предсказуемости и тем самым меньше риска и тревоги для терапевта. Психотерапиюздесь можно определить как акт вторжения в содержание психики, принимая экспертность психотерапевта в организации личности клиента и  ориентируясь на некую внешнюю норму и некое определение здоровья и нездоровья. Акцент делается на развитии всех видов поддержки способностей, собственных ресурсов и всего другого, что свойственно индивиду, в эготической позиции. Жан-Мари Робин упоминает, что и в работах Перлза и Гудмена порой встречаются фразы, которые можно понять именно так. И в своем основополагающем тексте отцы-основатели без конца колеблются между двумя концепциями self, между концепцией, в которойself мыслится как сущность и той, в которой self мыслится как оператор. (3) И, все-же, если мы хотим рассматривать self как сущность или субъект гораздо интереснее последовать за психоаналитической моделью. Она в этом отношении больше разработана, чем модель Перлза, Хефферлина, Гудмена.

Если же мы мыслим категориями поле, граница контакта и self, как «маленькой функции поля», то мы «определяем терапию, как встречу между двумя, которая позволяет «проявляться», «проявляться в открытом поле некоей ситуации», или, … «проявляться по случаю другого», приоритет сместится на возвратность self» (Жан-Мари Робин). Акцент здесь больше на развитие поддержки в контакте с полем (помня о том, что поле включает одновременно организм и среду). И это коренным образом меняет наше понимание отношений с другими Я. И  это требует существенно изменить наши мыслительные шаблоны.

Для гештальт-терапевта достаточно важно прояснить место self в своей работе. И здесь более привлекательнее, на мой взгляд, не действовать в подходе «или-или», загоняя себя в жесткие рамки, лишая себя свободы и тем самым по определению лишая себя выбора. Намного предпочтительнее подход «и-и», который подчеркивает уникальность каждого психотерапевтического процесса, подчеркивает то, что человек есть одновременно то, что он совершает в отношениях и то, что получает в результате этого. И каждый раз – это свобода и выбор терапевта.

Список используемой литературы:

1. Гордон Уилер. Гештальттерапия постмодерна: за пределами индивидуализма. М.: Смысл, 2005
2. Ярошевский М.Г. История психологии. М.: Мысль, 1985
3. Жан-Мари Робин. Быть в присутствии другого. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2008
4. Лебедева Н., Иванова Е. Путешествие в гештальт, теория и практика. СПб: Речь, 2005
5. Perls F., Hefferline R., Goodman P., Gestalt Therapy. New York Julian Press, 1951

Комментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


Яндекс.Метрика