Blog

Ноя28

Сфокусировать взгляд после психотравмы

С тех пор, как я впервые услышала словосочетание «психологическая травма», прошло десять лет, и это десятилетие для меня в полном смысле ознаменовано собирательством методик работы с психотравмой и посттравматическим стрессовым синдромом. Десять лет страстных увлечений то одним, то другим подходом, и все — в русле охоты за панацеей, за такой техникой, которая позволила бы стопроцентно исцелить раненую душу, восстановить беспечность и радостность, убрать хроническую тревогу, гипербдительность и агрессивность, в общем, сделать человека таким, каким он был «до того как…».

До того, как случилось нечто, выходящее за пределы нормального  человеческого  опыта, что и является сутью понятия «травмирующее событие». Под «психотравмой» понимают вред, нанесенный психическому здоровью человека в результате интенсивного влияния факторов среды или остроэмоциональных стрессовых воздействий других людей. Фрейдовское определение травмы – глубоко укорененный в бессознательном аффект, оказывающий психопатогенное воздействие.

Гештальт-подход далеко не первый в рейтинге психотерапевтических парадигм, рекомендованных для работы с травмой. Телесная психология, эриксоновский гипноз, арт-терапия, психодрама, и только в-пятых гештальт с его славой жесткого и сурового метода, опасного возможными ретравматизациями. И, на мой взгляд, все-таки самого эффективного, поскольку ни один другой подход не ориентирован так отчетливо на завершение ситуации во внутреннем мире человека и расширение его суженного травмой сознания.

Кто-то мудрый сказал: сфокусировать глаза вместо смотрящего не может даже самый большой его доброжелатель. Ко мне приходят клиенты, которые очень хотят сфокусировать, точнее перефокусировать свой скошенный эмоциональной травмой взгляд на жизнь, на себя и на людей. Эти люди вполне самокритично подозревают, что не с миром что-то не так, а с их  собственным восприятием. Но даже с такими «сознательными», замотивированными на работу клиентами бывает непросто вернуть фокус зрения на место, ведь его определяет напряженное ожидание повторного несчастья. Человек, переживший психологическую травму, коренным образом меняет свое отношение  к  окружающему миру, и его поведение, как правило, обильно демонстрирует боевые рефлексы в мирной жизни. Травматик живет с установкой «мир опасен» и постоянно сканирует среду на предмет источников агрессии. И, конечно же, избирательное внимание делает свое дело, ведь кто ищет, чем подтвердить свои паранойяльные идеи, — обязательно находит. Цель такого поведения —  организовать себе если не защиту, то по крайней мере готовность противостоять… И пусть круглосуточная мобилизация истощает его самого и деформирует отношения, но зато «со мной больше ничего не может случиться неожиданно, я в любой момент готов к любому удару», как сказал мне один клиент.

В попытке избежать душевной или физической боли травматик обучился специфическому мышлению и поведению и повторяет эти рефлексы, хотя потребность в них давно отпала. Его ум отказывается принять неопределенность, признать, что будущее абсолютно не управляемо им…Необходима хоть какая-то когнитивная опора, и вот мозг строит свои концепции по закону ассоциативной памяти. Травматик судит о настоящем, глядя на него глазами прошлого, и получает полностью искаженное изображение. Мы вообще видим и слышим лишь то, что подтверждает нашу картину мира, встраивается в наш туннель реальности. Мы гипнотизируем себя сюжетами, выбранными в детстве, и заставляем весь мир подыгрывать нам в нашей постановке* (Гурджиев).

Известно, что сознание – смесь сырого восприятия в краткосрочной памяти (20%) и множества ассоциаций в долгосрочной памяти (80%). Что бы ни «видел» мозг – это только 20% сигналов из окружающего мира и 80% воспоминаний и убеждений. Вот с этой-то задачей – расширить сознание и включить в зону осознавания, хоть на время, чуть больше, чем 20% реальности, эффективнее гештальт-терапии не справляется ни один подход, говорит мой опыт и в качестве клиента, и в качестве практикующего терапевта.

И поскольку травма – это интерпретация, то, надо полагать, что исцеление обретается в зоне разницы между миром и тем, что мы о нем думаем… Сошлюсь на одного из моих любимых авторов, Джеймса Хиллмана: «Травмируют не сами печальные события детства, а непосредственно процесс воспоминания. Ну, например, отец берет ремень или швабру и бьет меня до потери пульса или насилует, и это повторяется. Иногда он делает это потому, что пьян, иногда просто оттого, что он такой вот подлец. И вот я вспоминаю, как этот мерзавец меня бьет. В моей памяти я остался жертвой. Вспоминая об этом, я снова становлюсь жертвой. Память замкнулась на горьких переживаниях и не предоставляет мне ничего другого, обрекая на повторные негативные переживания. Но, хотя я не хочу сказать, что всего этого не было, моя потребность видеть происшедшее именно таким образом запечатлелась в памяти как самостоятельный факт. А теперь посмотрим на все это с иной позиции. Можно отнестись к факту проявленной грубости как к урокам “школы жизни”. И тогда те же самые раны, оказывается, дали мне опыт переживания понятий “наказание”, “месть”, “подчинение”, дали возможность увидеть всю глубину страстей, бушующих между отцами и детьми — вечной темой в истории человечества. Оказывается, я просто проходил эту школу познания жизни, являясь действующим лицом. При таком подходе память не замыкает меня на ощущениях страдания. Мне удается перестать быть жертвой грубияна отца. В свое прошлое я погружаюсь теперь совершенно в другом настроении — я вхожу в собственный миф, в поучительную сказку, в выдумку, в кино. И, переживая те же печальные события, я погружаюсь не просто в травмирующий мир чувств, а в сферу воображения. Я думаю, Фрейд и имел это в виду, говоря: “Это то, как ты помнишь, а не то, что действительно произошло”. Именно память и производит травму. Важным в конечном итоге оказывается то значение, какое придает факту память. Мы не знаем, что рассказываем себе истории. Разумеется, это не означает, что жизненные факты не действительны».

Итак, мы одновременно создаем интерпретацию реальности и собственное переживание. Клиент, конечно же, приходит не за тем, чтоб его поправили по части интерпретации, а с просьбой изменить переживание, чувственный фон. «Сделайте так, чтоб я не чувствовал боли, горечи, злости, чтоб я не реагировал, чтоб меня это не трогало…» — наиболее частая заявка. И тогда мы договариваемся с клиентом, что эмоция – это реакция тела на состояние сознания, что именно мысль влечет биохимические изменения в теле, и начинаем ревизию когнитивной сферы. Такой предварительный разговор с клиентом помогает ему начать дифференцировать свои мысли, чувства и ощущения, и классические вопросы «Что произошло?», «Что для тебя это значит?» и «Что ты чувствуешь в связи с этим?» перестают вызывать ступор, а действительно помогают продвинуть события, замороженные в той точке прошлого, где психика впала в столбняк перед  непереносимым опытом. Теперь становится позволительным отпустить застывшее переживание, вынести остановленные чувства и отдать по адресу. Ну и как максимум научиться отличать похожие чем-то, но при этом неопасные события в настоящем от тех, причинивших действительный урон, в прошлом. Отличать людей, обстоятельства, контексты и не наклеивать ярлык «берегись!» по принципу малейшего сходства.

Можно лечить последствия, а можно отлавливать момент запуска травматической реакции – с ее избыточной продукцией гормонов и зашкаливающими эмоциями. Эта реакция стереотипна, а стереотип – это тупик. Выход из тупика – через изменение стереотипа, через ревизию патогенных ядерных верований, сформированных в первичной травматизации.

Итак, вот примерная стратегия, которой я следую. «Вычислить» триггер, конкретизировать, к какой феноменологии «пристегнута» болезненная интерпретация –  отправная точка работы с ПТСР. Вынести не вынесенные (потому что были «невыносимыми») чувства на границу контакта – с терапевтом и с тем конкретным персонажем, к кому эти чувства относятся, с помощью горячего стула, — важный этап работы, позволяющий завершить цикл контакта. Дальше – обучить клиента разделять там-и-тогда и здесь-и-сейчас с их схожими включениями, но такими различными смыслами и контекстами.

Пример. Клиентка с жалобами на чрезмерную реакцию негодования в случае ночного шума у соседей и последующую высокую тревожность в течение дня, сопровождающуюся тахикардией и аритмией. В личной истории – рождение и воспитание в семье репрессированных и несколько травмирующих известий, полученных рано утром спросонья в разные годы. Эмоциональный фон – уныние, отчаяние, всплывающие убеждения – «справедливости и законности не добиться», «защиты не найдешь», «я бесправный человек» и т.д.

Триггером для этой клиентки является внезапное пробуждение, которое ассоциируется с реальной угрозой благополучию, пережитой в прошлом ею и старшими родственниками. Таким образом, причина обострения ПТСР, с которым она обратилась, лежала не столько во внешних событиях (шум у соседей по ночам), сколько в бессознательных фантазиях о неких утратах, отъемах, несправедливых наказаниях, ломающих жизнь. При резких пробуждениях актуализировался этот опыт, вызывая короткую вспышку ужаса и сильную эмоциональную боль. Сюжеты ее фантазий удалось поднять на поверхность сознания с многочисленными заминками, объекты паники никак не конкретизировались, клиентка лишь входила в сильное состояние и никак не могла выделить возбуждающий ее сюжет. Наконец были обнаружены явные рефрены со сталинскими репрессиями, пережитыми бабушкой и мамой клиентки. Рассказы, потрясшие в детстве и подкрепленные кинокадрами, в которых за людьми приходили по ночам, поднимали с постелей, чтобы лишить всего, создали в психике базу для убеждения, что мир опасен, защиты не найти, «придут и все отнимут», застигнут врасплох, причем спросонья…Убеждение было подкреплено несколькими ситуациями в личной истории, когда муж поднимал клиентку ранними утрами, сообщая известия, разрушительные для их семьи.

После того, как мы обнаружили запускающий механизм, центральным местом в этой работе стало разделение, «разлепление» ситуаций «там-и-тогда» и «здесь-и-теперь». Триггер повторялся практически каждую ночь, и на каждую сессию клиентка приносила все больше и больше осознаваемых в этот момент фантазийных подробностей. Мы искали параллели в ее личной истории и с помощью горячего стула «вычищали» склад неотданных чувств. По мере этой работы ее травматические автоматизмы ослабевали, и она с удивлением рассказывала мне об эпизодах, когда ночью она просыпается от шума, но при этом не испытывает ни паники, ни ярости, а остается совершенно незатронутой ни эмоциями, ни паническими мыслями, и дыхание и сердцебиение остаются в норме.

Перефокусировать взгляд на мир после травмировавшего события означает снова впустить в сознание всю полифонию ее возможностей, а следовательно и всю ее непредсказуемость. И значит, согласиться с тем, что мир никогда не будет полностью подконтролен нам. Неприемлемый шаг для травматика – до тех пор, пока не снят мировоззренческий спазм. Именно это  видится мне основным критерием, по которому можно судить о результативности терапии травмы.

Шахнович Лиана

Комментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


Яндекс.Метрика